Медсестра Эмили Герберт в назначенное доктором Ливси время постучала и вошла в кабинет. Она понимала, что врач согласился поработать с ее дочерью в свое свободное время совершенно бесплатно, высоко ценила это и не хотела отнимать у Льва много времени.
- Добрый вечер, доктор Ливси, - поздоровалась женщина. - Я привела Алессу, все анализы и сканирование, которые вы назначили, мы прошли. Я сама не увидела ничего вызывающего опасения за ее здоровье, но... может, вы увидите.
Медсестра - добросовестная и опытная сотрудница госпиталя, носящая печать нелегкой жизни на своем лице - с надеждой и молчаливой мольбой посмотрел на Льва, передавая ему флэшку с данными обследования дочери.
- Понимаете, отец Алессы... панатик. И мне очень страшно за мою девочку, - сказала она. - Я знаю, что она странная, но она точно нормальная. Я с ней разговариваю, я вижу... Ваше мнение очень важно для меня и для нее. Помогите нам. Я приведу Алессу и подожду в коридоре.
После этого Эмили привела в кабинет Ливси свою дочь - девочку 14-ти лет. Та была зажата, обстановка больницы явно ее угнетала. Когда мать вышла, Алесса встала, сцепив руки, посреди кабинета, посматривая на доктора. Одна бровь у девочки была как будто прервана из-за детской травмы. Шрама не осталось, но бровь пересекала узкая полоска голой кожи, отчего казалось, что шрам все еще там есть.

Эмили Герберт чуть улыбнулась, глядя на Ливси и медвежонка. Она знала, что у Льва еще нет своих детей, поэтому он не знает, что в 14 лет человек уже совсем не ребенок. Но от высказывания своего мнения на этот счет воздержалась, потому что очень надеялась на помощь врача, и не хотела его расстраивать или поддевать. Эмили с благодарностью кивнула, когда Ливси передал ей чай, но пить не стала, просто поглаживая сухими от дезинфекционных растворов пальцами золотистый ободок чашки. Она хотела сказать, что не время гонять чаи, но терпеливо ждала вопросов. Эмили вообще была на редкость терпеливой женщиной, такое качество воспитали в ней неудачный брак, подъем поблемной дочери в одиночку и, конечно, работа.
Выслушав вопросы Ливси, Эмили ответила:
- С мужем расходились долго и трудно. Вы же понимаете, что такое панатик, который все глубже погружается в зависимость. Нервная обстановка, частые скандалы, чокнутый мужик, объевшийся пана. Я старалась уберечь от него дочь, как могла. Алесса... она отстраненно как-то все это воспринимала. Я боялась, что и у нее начнутся какие-то нервные срывы, но она замыкалась в себе, и как будто все эти разбирательства ее не трогали. Она вообще всегда была какой-то "вещью в себе", спокойная, молчаливая. Когда дома начинался скандал, я ее просто старалась увести в другую комнату. Это пока она маленькая была. А стала постарше, то сама уходила. Она не забивалась в угол, просто находила себе занятие. Я понимаю, что она, скорее всего, тоже глубоко переживала происходящее, но не показывала этого. После того, как муж вытащил все из дома и продал, мы довольно туго жили. Потом я не выдержала и выставила его вон. Но два раза разрешала вернуться по глупости. Все надеялась, будто что-то изменится. Но я сама медик, пусть и низкой квалификации, и всегда, в общем-то, понимала, что из той стадии, на которой находился мой бывший, уже не возвращаются. Он опустился окончательно. И я подала на развод. Он даже  в суд не пришел, но дело рассмотрели быстро и без него. Не знаю, нашли ли его судебные исполнители, чтобы вручить свидетельство о разводе, но я его больше не видела. Слышала от знакомых, что тусит он где-то в трущобах, на человека больше не похож. Мне плевать, лишь бы не приближался ко мне и к Алессе. Он уже был конченным человеком, когда мы разошлись. Алесса даже не заикалась о нем. Я ей просто объявила, что папа с нами больше не будет жить, и я с ним разошлась. Больше мы не поднимали эту тему. С отцом Алесса не встречалась после этого. И не думаю, что пыталась это делать тайно. У нас с ней были до недавнего времени очень доверительные и открытые отношения. Но в последний год она совсем закрылась, очень редко что-то рассказывает, открывается. Я знаю, что у нее проблемы в школе с учебой, она вообще потеряла интерес к своему будущему. Я хочу надеяться, что это временно, пройдет. Но откровенно боюсь, что сказывается наследство... Муж уже употреблял пан, когда я забеременела. Но дочь родилась нормальной и здоровой, к моей великой радости. И я верила, что пан не оставил в ней следов. Врачи не находили аномалий развития. Но она всегда была очень особенной, и отличалась от сверстников. Она как будто была старше их, серьезней. Она вообще о многих вещах с детства судила очень зрело. И только когда она мне рассказывала о своих необычных снах, я видела в ней нормального ребенка. Конечно, она фантазировала и придумывала. Вряд ли ей каждую ночь, как она утверждала, снились необычные приключения и странные сущестсва. Она мне рассказывала все это, а я делала удивленные глаза и прикидывалась, что верю всем ее рассказам. Но временами задумывалась, о том, что по большей части она говорит мне правду. Видите ли, она иногда говорит во сне. И я слышала кое-что. Чаще всего я слышала обычное сонное лопотание ребенка, конечно, но пару раз было странное... Она говорила, только не по-английски. Я слышала речь многих националов, некоторые же сохраняют свои языки. Но Алесса говорила во сне совсем не... как бы это сказать... совсем незнакомо. Я никогда не слышала таких слов. Как необычная песня, много гласных. Может, это просто сонные фантазии, но я дважды определенно слышала, как она внятно говорила на незнакомом мне языке. И даже с едва уловимыми интонациями. И как будто вразумительно так говорила. Словно общалась с кем-то в своих снах. Я сама человек прямой и не особо мнительный, но вот это насторожило. Я не дежурю возле ее постели по ночам, то, что слышала, было случайно. Я наутро спрашивала ее, что ей снилось, пыталась шутить. Она расссказывала обычные свои байки про волшебные сны. Но теперь мне они кажутся не такими уж волшебными. В них много откровенного бреда и несуразицы. Понятно, что это только сон, но некоторые вещи повторяются в ее рассказах. Зеленый свет, люди со смазанными лицами, одинаковыми, как у кукол, какие-то фантастические существа, которые с ней разговаривают, невидимый знакомый, который постоянно присутствует незримо рядом. Доктор, понимаете, я работаю в госпитале, и в детском отделении тоже. И видела много детей разного возраста. И разговаривала со многими. Никому не снятся такие сны, как Алессе. Если, конечно, верить в то, что она рассказывает мне правду, а не просто фантазирует.
Эмили перевела дух после долгой эмоциональной речи.
- С общением с другими людьми у нее все сложно, - продолжила медсестра. - Алесса не идет на контакт с посторонними. И даже в школе друзей не заводит. Вообще. К нам домой никогда не приводила подружек. И когда меня вызывали в школу из-за странного и отстраненного поведения дочери на уроках, ее учителя говорили о том, что она ни с кем близко не дружит и всегда держится особняком. И о том, что ее задирают сверстники, считают ненормальной. В разговорах со мной до недавнего времени она бывала открыта, хотя мечтательность и молчаливость ей всегда свойственна. Но в послдений год все меняется, она уходит в себя и больше не рассказывает мне о снах или своих мыслях. Может, это возрастное, не знаю. Но проблемы копятся, а я хотела бы быть уверенной, что... моя девочка не сумасшедшая. Томограммы и биосканирование не показали наличия проблем, но я хочу быть уверена. Вы меня понимаете?
Медсестра смотрела в глаза доктору, и во взгляде ее читалось, что она готова уже принять известие о психических отклонениях дочери, но все еще надеется, что с Алессой все в порядке.
- И я хочу заметить, доктор, что Алесса уже не ребенок. Она девушка, еще очень юная и, наверно, инфантильная в чем-то, но она уже точно не ребенок. И не любит, когда с ней разговарвают, как с маленькой.

Эмили Герберт кивнула, поднялась со стула, так и не выпив свой чай.
- Я очень на вас надеюсь, доктор. Я знаю, что вы блестящий специалист, возможно, лучший в этом городе. Я бесконечно вам признательна за то, что вы согласились нам помочь. Я подожду в коридоре.
После этого медсестра пркинула кабинет. В коридоре она подошла к Алессе, чуть приобняла ее, поцеловала в лоб, постаравшись ободряюще улыбнуться.
- Алес, иди. Он очень хороший человек, доверься ему, - сказала Эмили дочери, чуть подталкивая ее к двери кабинета. - Я подожду тут.
Проводив дочь, женщина села в одно из кресел, сложив руки на коленях.

Лев ободряюще искренне улыбнулся оробевшей девчушке. Она села чуть поодаль, но он не хотел давать на неё и указывать куда сесть, поэтому просто поднялся, взял свой стул и подошёл к ней, поставив стул вблизи. Сев и поёрзав, он негромко, дружелюбно проговорил:
- Здравствуй, милая Алесса! - при этом он не делал голос слишком слащавым, чтобы не возникло ощущение, что он относится к ней как к ребёнку.
- Я рад что он тебе понравился. Но сейчас я хочу поговорить о другом. Меня зовут Лев. Аха, прям как царя зверей. Хочу немного рассказать тебе о себе. Когда я был маленьким ребёнком, со мной как то остался один друг семьи. Был поздний вечер. Родители находились в командировке. Устав читать мне на ночь книгу, он спросил, почему я не сплю. Я ответил, что меня обычно целует на ночь мама, а раз её нет, то спать я не хочу. Тогда он рассказал мне, что под кроватью у меня живёт Бука, который выходит каждую ночь и забирает себе всех детей, которые не спят. Поэтому надо закрыть глаза и стараться заснуть. Сейчас это смешно, но тогда я поверил взрослому дураку и очень боялся засыпать. Через несколько дней я рассказал о своих страхах родителям и тогда папа дал мне "волшебную" шапку, сделанную из обрезка рукава свитра. Волшебность шапки заключалась по его словам в том, что она делает меня невидимым для Буки. И тогда я успокоился. Но около года ещё я спал только в этой шапочке. Вот и получается, что солгали оба, только первая ложь была во вред, а вторая на пользу. Расскажи мне о твоих снах, дорогая! Что ты в них видишь? - во время рассказа Ливси как бы невзначай взял за руку девочку и сверху накрыл своей второй рукой. Он читал, что тактильный контакт создаёт дополнительную доверительность в разговоре.

Лев только хотел сказать что-то типа: "Это замечательно, я завидую тебе, что ты видишь красочные чёткие сны. Я бы тоже хотел почаще так видеть, а то что ты забываешь их - это обычное дело. Во всяком случае у меня - точно так - пока встаю - помню всё чётко и ясно, а как умоюсь, почищу зубы - всё чисто - ничего не помню." Лев формировал это изречение, желая подобрать получше слова и тут Алесса огорошила его своим заявлением:
"Я вижу мир, какой он есть на самом деле. Таким, какой он внутри, каким он был до прихода людей."
- Эээ. Ты хочешь сказать, что обладаешь даром заглядывать в прошлое!? Дак это же просто бесценный дар. Хотя, это лишь стороннее мнение, возможно от него больше неприятностей, чем пользы. А что значит - видеть мир, какой он на самом деле? Объясни пожалуйста, а то я начинаю чувствовать себя калекой, это как не имеющему глаз попытаться описать красочный закат солнца. Я понимаю - это тяжело, но ты попытайся! Я всеми силами попытаюсь понять тебя!
Ливси вгляделся в её глаза и осознал, что Алесса смотрит не на него, как он сначала думал,а ... как бы внутрь его. То есть это как расфокусировать глаза и смотреть на всё - что есть перед ними и ни на что конкретно. Врач хотел было спросить ещё что то, но осёкся и молча наблюдал за девочкой. Та потянулась к его лбу. Лев сделал усилие, чтобы не уклониться от её касания.
- Холодно.. - безэмоционально повторил он за ней, как загипнотизированный.
- Ты видела этот холод во мне? Это будет как какая то болезнь? - вернувшись в себя, чуть взволнованно спросил Ливси.

"Что чёрт возьми значит "самое настоящее настоящее"? И куда я могу попасть где холодно? В отпуск я не собираюсь, командировок тоже. Может меня в холодильнике кто то запрёт? Причём заполненный повешенными мышами - интереснооо - аш жуть!" - внутренне хохотнул Ливси.
Алесса оглядывала кабинет, но таким же, "рассеяным" взглядом.
- Познакомь меня со своим другом, пожалуйста. Как его зовут? - озвучил Ливси вопрос, вертевшийся на языке.
В ответ он услышал ворос:
"Вы ведь тоже один?"
Первой эмоцией было хохотнуть, типа "Будешь тут один - в Стиксе не заскучаешь - то в больницу жмура привезут, то по дороге домой панатики нацепляются", то в квартиру ночью грабители ломятся. Вобчем не жизнь, а сорочинская ярмарка."
Но задумавшись на долю секунды, он подумал о родителях, друзьях, которых не было, как любимой девушки... Во рту пересохло и щемящее чувство одиночества поднялось из тёмных глубин его души, оттуда, куда он давным давно его запихал.
- Откуда ты знаешь? - чуть хриплым голосом спросил Ливси.

Доктор увидел как напряглась Алесса, пытаясь ответить на его вопрос, голос её задрожжал, она как будто пыталась преодолеть какую то преграду, блокировку.
Лев тут же забыв о недавно пережитом тоскливом чувстве, торопливо заговорил:
- Ничего, ничего, ну не можешь и не надо! Всё хорошо! Успокойся! Расслабься, родная! Всё хорошо! - успокаивал её Ливси, поглаживая по голове и по лицу.
Алесса попросила прощения, но Ливси не понял её.
- За что ты просишь прощенния, Алес? Ты не сделала ничего дурного. Я думаю, нам надо успокоиться, сделать перерыв. А поможет нам в этом чашечка чая! Надеюсь не откажешься выпить со мной? - Лев озорно подмигнул ей.

Наливая чай, Лев пытался хоть как то упорядочить полученную информацию. Он в своей практике встречался с противоречивыми вещами. Поэтому он не отмахнулся от услышанного с рецензией: "Мало ли сумасшедшая наплести может!" Тем более, что невербальные знаки говорили, что Алесса не врёт, по крайней мере, она сама верит в то что говорит.
Оставалось решить: верит ли сам Ливси в то, что девочка наделена даром ясновидения, а не опухолью в мозгу (к примеру). Интуиция подсказывала, что ей можно и нужно поверить. Он бросил в чай один кусочек сахара, как попросила Алесса и подав ей чашку, снова присел напротив, похлёбывая чай.
Прозвучавший вопрос остановил ход его мыслей.
- Он поднял на неё глаза. Я могу определённо сказать одно - ты не больна психическим расстройством. И да - ты ненормальная, потому что большинство людей не видят всю многогранность вещей и считают, что это нормально. Это так, как еслибы все рождались слепыми и рождение зрячего называли бы ненормальностью. Я верю тебе и сейчас думаю - как адаптировать твою ненормальность к этому обществу. Ведь ты не сможешь быть счастливой, уединясь от всего общества. Тебе нужны друзья, собеседники. Кстати, я был бы рад быть твоим другом. Как считаешь - мы можем подружиться? - Лев позволил себе лучисто улыбнуться.

- Ты не совсем правильно расставила точки над I, милая. Человек изначально является социальным существом и бывают моменты, когда родители не могут понять всю полноту твоих переживаний. А пёс чувствует твоё эмоциональное состояние, но он лишён великого воздействия слова. Вот в такие моменты и хочется высказаться тем людям, которые более точно поймут тебя и захотят выслушать и поддержать. Это и есть дружба. Да, дружба нужна мне. Возможно, нужна и тебе, точно не могу сказать. И если ты думаешь, что я тебе предложил стать объектом для научных исследований, то ты неправильно меня поняла. В профессиональном отношении я предпочитаю проводить исследования на микроорганизмах. И за моим предложением дружбы нет никакого двойного дна. Это общение словесное, эмоциональное и не более того. - Ливси отчаянно пытался донести до девочки его намерения. Он отчётливо заметил, как только начинавшее вылазить из своей скорлупы доверие опять скрывается за панцирем.

- Прощай, Алесса! - только и ответил Лев. Много нужно было осмыслить и он решил, пока не говорить что-то определённое матери девочки. Можно было задать ей ещё несколько вопросов, но он не хотел наслаивать на свежий разговор девочки ещё другие данные. Его отчасти порадовал, отчасти встревожил нервный всплеск Алессы.
"Хорошо, что очередное возмущение не стала в себе держать. Что ж, не всё так плохо, как расписывает мать. Дааа, перекосы есть, но если у неё действительно дар ясновидения или что-то в этом роде, то она ведёт себя естественно. Куда деваться ребёнку, если невозможно передать словами то, что она чувствует! Вот плохо, что она не нашла себе друзей среди свертников. Но возникновение "белой" вороны в той или другой социальной группе не редки, как правило такой человек становится изгоем. И конечно тяжело переживает эту ситуацию. Здесь она рада отстраниться от всей группы. Опять же противопоставление себя обществу. При этом её любовь к своей матери и собаке... А может не нужно ничего делать - ну живёт и живёт такая необычная девочка. Ладно, поговорю с мозгоправом нашим. Я его конечно, недолюбливаю - он так неприкрыто всем под черепную коробку лезет, но придется видно потерпеть." Приняв решение, Ливси поднялся и вышел в корридор. Он обратился к Эмили:
- Всего вам хорошего! Вы не переживайте - всё будет хорошо. Зайдите ко мне через два дня, я вам более конкретно смогу что-то сказать.