Райден потерял счет времени еще с того момента, когда его лишили руки и глаза. Так что он ну никак не мог точно сказать сколько времени прошло с того момента, как он оказался в клинике. Что тут говорить про первый блок операций и сколько ушло на реабилитацию. Но одно он мог сказать точно – к киберпротезам конечностей он привыкать будет еще дольше и еще сложнее.
Первая череда операций, насколько он мог судить по реакции врачей и Родригеса, прошла успешно – по крайней мере, новых лекарств и инъекций в срочном порядке ему не назначали, внутрь тела для перенастройки и замены чипов не лезли. Так же спокойно проходили и проверки глазного и кохлеарных имплантов. Что касается челюсти – о ней он вообще и думать забыл. Отек спал, синяки в районе височно-нижнечелюстного сустава и головная боль прошли, а к металлическому привкусу и контрасту между зубами он быстро привык. Да и от зеркала больше не отшатывался. Особенно когда наконец нижнюю часть лица закрыли искусственной кожей. Заодно и порадовался, что теперь до конца жизни бриться не надо.
Что касается его собственных ощущений… Он это считал достойной частью расплаты за свободу от прежней жизни. Пусть его периодически скручивало от послеоперационной боли, пусть он был как в тумане от химии. Пусть даже дал себе слабину и позволил панике захватить себя, во время приступа ПТСР заорав не своим голосом, ощупывая единственной рукой себя и все вокруг, когда чип, еще не настроенный под глазной нерв, заставил его думать, что он теперь ослеп полностью, и вызвал еще свежие воспоминания. Он был благодарен врачам за то, что они не стали ему в красках описывать что он творил, да и за то, что они не потащили его сразу в психушку. По крайней мере, та жизнь, которая ждала его за дверьми клиники, стоила всей той боли, панического ужаса и многих аспектов бытия наполовину железным.

После замены рук Сиарс был рад, что некоторое время ему не разрешали даже пытаться ими двигать. Сложно привыкнуть к тому, что на протяжении всей его жизни там были нормальные конечности, состоящие из костей, мяса, крови и еще хрен знает чего. А потом вдруг одной из них лишили, а затем и вовсе отрезали вторую, разобрали плечевые суставы и поставили металлические протезы. Трудно было принять и то, что раньше он мог чувствовать ими температуру, прикосновения людей, ткани, что он на что-то натыкался. Боль в конце концов. А теперь ему только умная система кидалась в глаз оповещениями о давлении и состоянии, заставляя подпрыгивать от неожиданности.
Но не смотря на всё это, он не мог сдержать несколько болезненного интереса к своему еще не до конца измененному телу. К тому, что на стероидах и какой-то прочей дряни он вымахал, обзавелся более низким голосом, да и фактически новым лицом, он был готов, да и перенес это даже с удовольствием и любопытством. А тут ему было страшно смотреть на собственные руки. Точнее на ту груду металла в форме рук - поршни, чипы, искусственные мышцы. Пожалуй, ему даже казалось что эти конечности живут отдельно от него. Но все равно, как бы ни было страшно – было так же и интересно, пусть от этого интереса сначала и тошнило. Особенно когда во время очередного медосмотра он вывернулся из рук медсестры и долго рассматривал в зеркале изменения в своем торсе, в частности почти что открытые места креплений нового плечевого сустава к его собственному телу.
И, пожалуй, как раз из-за этого руки не работали нормально. Он их не мог принять до конца. По крайней мере, это было одной из причин, выдвинутых самим Райденом. Вместо нормальных движений, к которым он привык, руки сгибались как-то не так, не под тем углом, который ему был нужен – то больше, то меньше. Пальцы работали так же попеременно. Зато силищи было хоть отбавляй – это он понял, когда после очередного кошмара схватился за металлическую раму койки и здорово погнул. А потом сидел и до утра рассматривал ее.
В любом случае, ему оставалось и дальше пытаться сгибать-разгибать локтевые суставы и кисти, ожидая привычного визита Родригеса. Уж ему то он точно мог и должен был жаловаться на все, несмотря на то, как бы этого и не хотелось.